Среди тысяч архивных документов XVIII века, связанных с историей Колывано-Воскресенских заводов, встречаются бумаги, которые читаются как настоящий бытовой роман. Перед вами — подробный перевод и пересказ целой серии писем и жалоб, составленных в марте-сентябре 1792 года офицером Богданом Ивановичем Клюге, служившим на Сузунском медеплавильном заводе и монетном дворе, единственном за Уралом предприятии, где чеканилась особая «сибирская монета».
Клюге — человек немецкого происхождения, носивший немалый для того времени чин, специалист в горном деле оказался в эпицентре конфликта с Коллежским советником Александром Якимовичем Слатиным. Их противостояние развернулось на фоне типичных для российского завода XVIII века реалий: тесноты казённых квартир, дефицита прислуги, самоуправства местных управителей, воровства, интриг, болезней и даже падежа скота. Письма адресованы Начальнику Колывано-Воскресенских заводов Гавриле Симоновичу Качке — фигуре значительной, управлявшей огромным горнозаводским хозяйством.
Документы ценны не только как свидетельство конкретного конфликта, но и как удивительно живой срез повседневной жизни завода со всеми её мелочами, обидами и человеческими страстями.
Часть первая
Жалоба Богдана Клюге Начальнику Колывано-Воскресенских заводов
Гавриле Симоновичу Качке (30 марта 1792 года)
В конце марта 1792 года офицер Сузунского завода Богдан Иванович Клюге берётся за перо, чтобы написать Начальнику Колывано-Воскресенских заводов Гавриле Симоновичу Качке. Тон его письма почтительный до раболепия как требовал этикет эпохи, но за формулами вежливости скрывается отчаяние человека, загнанного в угол.
Клюге сообщает, что побудила его написать не прихоть, а «самое то неблагополучие», от которого он страдает на месте, и которое, как он осторожно замечает, давно создаёт проблемы и для самого высшего руководства: Сузунский завод постоянно вызывает недовольство начальства. Виновата в том не «слабость» подчинённых, а «красноречивая корыстолюбивая зависть» и «тихомирная политическая ослушность» местного правителя, т.е. Коллежского советника Слатина, который под внешней тишиной и обходительностью скрывает систематическое неподчинение и своекорыстие, идущие в разрез с законными установлениями Качки.
О себе Клюге пишет с достоинством. Он — человек безупречной репутации, служит государству немалое время, находится на Сузунском заводе с ноября 1789 года. За всё это время вместо «доброго воздаяния» он получил лишь «единое угнетение со свящею погибелью сопряжённое». И дело не только в его личных страданиях, вместе с ним страдает вся порученная ему по службе часть государственного дела, те самые науки и знания, за которые он был пожалован в свой чин и признан полезным человеком, достойным монаршей милости. Всё это он «должен потерять ни во что». Страдают и его домашние, ведущие «горчайшую жизнь».
Клюге обещает, что со своей стороны готов исполнять возложенный долг «не токмо ревностным рачением, но и до последней капли крови», лишь бы «супостаты» (так он прямо именует своих гонителей) перестали его угнетать ради собственных выгод. И добавляет ключевую мысль: «необузданное зло», укоренившееся в Сузунском заводе, не искоренится до тех пор, пока Качка не «разрешит тот долг, что зависть ненасытная заслуживает», пока не накажет виновных.
Часть вторая
Подробная ведомость обид (составлена 28 марта 1792 года)
К письму Клюге прилагает отдельный документ — подробный перечень «несносных обид и притеснений», учинённых ему Коллежским советником Слатиным с момента отъезда Качки из Сузунского завода с 1 марта 1792 года. Этот список — настоящая картина заводской жизни.
1. По конторе
Слатин ведёт всё конторское делопроизводство на дому единолично, с одним лишь канцеляристом Медведевым. Клюге не приглашается ни к каким делам, с ним не советуются, его доклады не принимаются. Зато с обер-гиттенфервальтером Пастуховым у Слатина «особое келейное дружество», от него принимаются любые доклады и делается всякая угодность, о чём свидетельствуют протоколы конторы.
2. По плавильному производству
Плавильные операции Слатин также распоряжает единолично на дому с гиттенмейстером Кирсановым и унтер-шихтмейстером Белоусовым. Клюге вновь отстранён от всего. А кроме того, Слатин тайком «келейно» переплавляет в одной из плавильных печей (шплейзофене № 3) во время очистки свою собственную горелую медную посуду «без всякого порядка и основания». Таким образом, казённые мощности и топливо используются в личных целях.
3. По монетному производству
Монетное дело, как и прочие производства, Слатин ведёт в обход Клюге, ограничив даже определённого офицера, сделав его независимым от Клюге, что противоречит предписаниям. Ни порядка, ни уважения (респекта) при этом не соблюдается. Но главное, 2 марта Слатин тайно приказал раскатать из штыковой меди, принятой на денежное дело (на чеканку монеты!), листы «на собственную посуду». Фактически это присвоение казённого металла — серьёзнейшее преступление. Кроме того, в инструментальной мастерской Слатин заказывает для себя «разные поделки без всякого основания и безденежно», бесплатно и за казённый счёт.
4. По заводскому правлению
Распоряжения по заводу Слатин делает на дому, руководствуясь исключительно докладами плотинного подмастерья Худякова и унтер-шихтмейстера Романа Кирсанова. С Клюге никаких совещаний, никаких докладов. Когда приходит время рапортовать о благополучии завода и команды, Слатин говорит слова «де богу», отделывается пустыми формулировками. По вечерам, когда Клюге приходит за приказаниями, отвечает прежним. А после ухода Клюге вызывает к себе унтер-шихтмейстера или плотинного подмастерья, советуется с ними и отдаёт приказы, о которых Клюге узнаёт лишь на следующий день, осматривая работы и людей. Кроме того, в заводской кузнице и меховой фабрике Слатин регулярно изготавливает для себя различные вещи «без всякого основания и заплаты в казну денег».
5. По соседству
Этот пункт — самый красочный и бытовой. Клюге и Слатин жили в соседних флигелях казённого жилья. Клюге оказался полностью лишён положенных ему хозяйственных служб (сараев, дворов, хозяйственных построек) при его квартире — «годного флигеля потом и в ограде». Более того, «всяким беззаконным житьём» со стороны как самого хозяина-соседа (Слатина), так и его слуг, Клюге со всем семейством подвергается угнетению.
В другом флигеле, где теперь поселён подпоручик Колобовой, тоже нет собственных хозяйственных служб и отдельного двора, поэтому Колобовой теснит Клюге.
Со всех сторон двор Клюге завален сеном, дровами и «разною мерзительною нечистотою и назмом» (навозом). В весеннюю оттепель от этого образовался «сгустившийся тяжёлый воздух» и невыносимое зловоние.
Заразный воздух нанёс Клюге «великой вред и убыток»: от «скоропостижной неизбежной болезни» он потерял двух хороших лошадей стоимостью 60 рублей (огромные деньги по тем временам) и корову ценой в 5 рублей. Мало того, одна из больных лошадей едва не затоптала и не загрызла зубами его денщика Кобелева, который «и поднесь болен и в пользовании состоит» (лечится).
6. По лаборатории, лесным делам, правлению и лазарету
Клюге кратко упоминает, что и здесь есть «некоторые непохвальные деяния», но эти случаи он готов «сносить и на счёт терпения принять».
Часть третья
Письмо Клюге к Слатину (24 апреля 1792 года)
Спустя почти месяц 24 апреля 1792 года терпение Клюге лопнуло окончательно. Он написал письмо напрямую своему притеснителю Коллежскому советнику Слатину Александру Якимовичу.
Клюге начинает с напоминания: Слатину и самому хорошо известно, сколько он, Клюге, с семейством и с малым количеством скота, прожив здесь третий год и будучи безвинен, должен терпеть от соседства «как обиды, равно и притеснения, чего поистине сказать, едва ли кто другой подобное не токмо в жизни видел, но и слышал».
Повод для жалобы подпоручик Колобовой, поселённый Слатиным в соседний флигель, который якобы по приказанию Слатина отнял у Клюге часть загороженного двора. Приготовленные жерди были выброшены прямо против дверей конюшни. Всё, что образуется в доме Колобового (помои от мытья полов, грязная вода от стирки белья и, буквально, «человеческое дерьмо») выбрасывается в остаток двора, принадлежащий Клюге. От неубирания навоза и снега накопилось столько воды и грязи, что «и проходу не стало», а стекать эта вода должна прямиком в хлебной амбар, погреб и «колясочник» (каретный сарай). Клюге вынужден за свой счёт нанимать людей для уборки этой нечистоты и содержать водоотводный канал.
Клюге напоминает Слатину, сколько трудов и собственных денег он вложил за три года в ремонт двух дворов, конюшен, избы, сеней, огорода и вообще всей выданной ему казённой квартиры «о чем небезизвестно уже и Главной Команде».
Он покорнейше просит не угнетать и не обижать его невинного и больного, а также весь его дом. Напоминает Слатину, что тому «и самому довольно известно, сколько и вы сами меня почти со всем своим семейством обижать изволите, не упоминая о службе государевой». И предупреждает: «Видно, приходят уже опять те времена, что выводите человека из терпения». О чем он вправе «искать, откуда следует своего защищения».
Часть четвёртая
Визит подпоручика Колобового и скандал (24 апреля 1792 года)
Не прошло и получаса после отправки письма, как к Клюге явился подпоручик Николай Колобовой. Он спросил, зачем Клюге его вызывал. Клюге ответил, что никого не вызывал, может кто-то другой. Тогда Колобовой «другим тоном» сообщил, что его прислал сам Александр Якимович Слатин «для переговору». О каком переговоре он ответить не смог: «Не знаю».
Клюге предположил: может быть речь идёт об ограде, перегородке во дворе и «разных от вас приносимых обидах и притеснениях»? И напомнил, что обо всём этом уже говорил с Колобовым накануне 23 апреля, не считая прежних случаев: дыры в задней печной трубе рядом с драничной крышей (пожарная опасность!), «частых временных игрищ и супреток» (скандалов и проказ), кражи у Клюге из сарая восьми возов сена и дров. Хотя вора не поймали, подозрение падало на соседей, потому что в прошлые годы ничего подобного не было, и жалоб никто не слышал. К этому добавлялся «разный непорядок», выбрасываемый к нему во двор, который он вынужден был обихаживать и вывозить «что неоднократно и было исполняемо». Но Слатин, «не усовестясь» и в этот день начал новые притеснения, что и вывело Клюге из терпения, заставив писать письмо.
Клюге попросил Колобового оставить его в покое и делать что ему угодно. Но Колобовой «не усовестясь, старался в свою пользу мне представлять и другие сузунские неудовольствия». Клюге ответил, что ему до этого дела нет, и перешёл в наступление:
«А правду сказать, что вы, господа Колобовой, будучи одинокий человек с супругою и одним денщиком, уже имели добрую обывательскую квартиру, где бы верно не удалось вам ни меня утесняемого обижать, ни себе притеснение производить.»
Далее Клюге перечислил Колобовому его собственные грехи по службе:
Первое — под видом казённой фузеи (ружья) Колобовой сдал в денежный двор на починку свою собственную с негодным замком. Об этом плутовстве Клюге узнал от инструментального мастера Сабельникова и якорного подмастерья Бабушкина. Клюге собирался донести об этом в Сузунскую контору рапортом, но Слатин «может быть для своих выгод в том удержал, и вину его в ту не пустил». Однако в журнале монетного двора это происшествие Клюге записал.
Второе — ночью Колобовой украл из плавильного сарая казённый лес для изготовления собственных дрожек (лёгкой повозки) и через караул с унтер-офицером Тузиковым, капральским солдатом Прасоловым и часовыми вывез его из крепости. Был пойман унтер-шихтмейстером Белоусовым. Клюге, находившемуся в присутствии в конторе, дали об этом знать, а затем и самому Слатину, который лично всё воровство «заарестовал». После этой неудачи Колобовой пришёл к Клюге в его горницу и «валяясь в ногах, просил защищения и называл сам себя погибшим вором». Дело было заведено по конторе.
Третье — у мастерового Паутова Колобовой отнял стог сена в тридцать копен, и разбирательство тоже проводил Клюге. Колобовой «остался под отчётом».
Не дав Клюге договорить, Колобовой назвал и его самого «тоже вором», сославшись на некую запись в своём журнале. Клюге, прослуживший верно и беспорочно, «в чём все команды где я только служил до последнего рядового засвидетельствуют», счёл это за великую обиду и, будучи ещё и болен, приказал Колобовому убираться из квартиры. Тот не слушался. Клюге был вынужден «строжайше ему объявить дабы вышел вон». Колобовой «с угрозами, яко бешеный, через все покои побежал».
Свидетелем всей этой сцены был нарочно задержанный Клюге для такого случая унтер-шихтмейстер Зотик Панов.
Часть пятая
Отъём денщика и второе письмо Слатину (24 апреля 1792 года)
Едва закончилась «церемония» с Колобовым, к Клюге пришёл солдат Данила Пьянов — Слатин требует немедленно прислать к нему «закомплектного служителя» Усольцова, который жил у Клюге вместо денщика. Клюге ответил, что Усольцов отпущен на обед, и обещал прислать, когда тот вернётся.
Около половины первого пополудни Усольцов появился в ограде и торопливо прошёл прямо в избу. Клюге окликнул его через окно, заметив, что тот «отменно скоро отобедал». Усольцов ответил, что его уже повестил Слатин и велел немедленно идти в заводскую работу. Клюге запретил ему уходить без его ведома, но Усольцов, «из огурства и повода от своего вышнего начальника», а будучи к тому же рекрутом, прослужившим не более года и почти не знающим законов, схватил свой войлок и шубу и «как некий необузданный зверь» выбежал и из избы, и из ограды, «чему все и домашние подивились».
После этого Клюге написал Слатину второе письмо того же дня. Оно поразительно по своей эмоциональности. Чувствуется, что автор измотан и на пределе.
Он напоминает Слатину историю вопроса с денщиками. Прежний «закомплектный служитель Мостолыгин» был известен и в Главной команде, и на месте как «плут и самый непохвального поведения человек». Вместо него Клюге до сих пор не получил замены от Главной команды, хотя Слатин обещал доложить и «милость учинить обещана». Клюге довольствовался временными людьми из местных служителей. Эти люди нужны ему не столько для домашних услуг, сколько «для единого охранения казённого дому, больных жены, детей и денщика Кобелева».
Тут Клюге делает горькое замечание: его денщик Кобелев «не через ваших ли служанок и слуг заразился болезнью, почти неисходною из шпиталя».
И далее — прорыв отчаяния: «В чём будьте великодушны: за что вы меня, заслуженного и невинного человека, — не стыдно что сказать, верного своего помощника и нелицемерного друга, коим вы не токмо в службе казённой и в общественном житье, как и елейно равно и всенародно благодарным отзывались, а ныне вздумали без причины угнетать? Побойтесь Бога!»
Клюге подчёркивает, что забрать у него Усольцова особенно жестоко именно сейчас, когда «подоспело истрадное время» (пора полевых работ, когда нужны рабочие руки). Если бы Слатин изначально не обнадёживал его «верным словом», Клюге давно бы надеясь на свои заслуги, добился денщика милостью Главного командира.
Часть шестая
Ответное письмо Александра Слатина — «ковчег злом рыгающий»
(24 апреля 1792 года)
Вечером того же дня, около семи часов солдат Пьянов доставил Клюге ответное письмо от Слатина. Солдат дождался прочтения и даже «требовал ответа». Клюге передал через него «нижайший поклон и благодарение за его оказанные милости».
Письмо Слатина — документ совершенно исключительный. Ничего подобного не ожидаешь найти в официальной переписке XVIII века. Это взрыв ярости, облечённый в причудливую смесь церковнославянской риторики и площадной ругани.
«Государь мой Богдан Иванович!
На письмо твоё в ответ служу сим ковчег собрания, злом труба рыгающая адских скверностей. Представь деяниям своим зерцало совести твоей, ежели оная в тебе ещё скрывается.»
Слатин обрушивается на Клюге с обвинениями в нарушении брачной присяги: Клюге «обещался с женой жить в законе, любить, почитать, защищать, помогать и отвращать добронравием», но «сей завет постановления святых слов опрокинул». Более того «по жалобам многим, доходящим постановленным властям», Клюге обвиняется в «убийстве безвинных душ». «Не сия ли кровь вопиёт к Владыке?» — восклицает Слатин. «Не за то ли терзается ныне, где бы ни определён был по службе у всех опостылел.»
Далее Слатин напоминает о своих благодеяниях. С приезда Клюге в завод он содержал его жену обеденным и вечерним столом, «во всех просьбах делал вспоможение и поднесь творю». И за всё это Клюге «вздумал угрозами стращать». «О! Неблагодарный человек и тиран», — восклицает Слатин, тут же добавляя: «Тиранствия я никогда против присяги нарушений не делал, в чём Бог сохранил меня по службе тридцать один год.»
Слатин обвиняет Клюге в том, что тот «сквернословной матерной бранью ругал» присланного подпоручика Колобового и «сулил дубиной выгнать». И выносит свой диагноз: «Сими поступками обнаруживается твоё сумасшествие, каковым монархиня определила дом смирения. Не убыни и ты», таким образом подразумевая прямым текстом — тебе место в сумасшедшем доме.
Завершается письмо религиозной проповедью:
«Одумайся от разврату, Строитель, предстань пред Судию Страшного, исповедуй грех и проси прощения. Да поможет тебе душевно и телесно пожить, в мире быть беспорочну, скромну, человеколюбиву и поставленным властям повиновенну, а не служить адской фурии и волю её творить, чем как в сём, и в будущем веце погибнешь, и за неисполнение заповедей в тартарар пожран будешь.»
Часть седьмая
Слатин ожидает нападения (25 апреля 1792 года)
На следующий день, 25 апреля, до Клюге дошло известие «как через домашних моих, равно и посторонних людей», что прошедшей ночью Слатин выставил во дворе вооружённый пикет (бекет). Причина — якобы Клюге «с семейством убить снарядился» и намерен «всё то строение, в котором он жительствует, до пеплу сжечь». Слатин по слухам собирался продолжать ночное дежурство и в последующие ночи.
«А с чего такую идею господин Слатин взял — не знаю», сухо замечает Клюге.
Часть восьмая
Допрос денщика и угрозы (27 апреля 1792 года)
27 апреля денщик Кобелев будучи на реке был подозван Слатиным к крыльцу. Слатин стал расспрашивать его о хозяине:
— Что делает Богдан Иванович? Не пишет ли чего?
Кобелев ответил, что хозяин болен, живёт в горнице один, а он, денщик, занят домашними делами и о занятиях барина знать не может.
Слатин не унимался и «повторил со убеждением ласкательства»:
— Пожалуйста, братец, скажи правду.
Кобелев стоял на своём: «Истинно, сударь, не знаю.»
Тогда Слатин заявил, что заберёт из дома Клюге школьника Орлова, обучающего его детей русской грамоте, и на этой же неделе отправит того в Змеевский рудник на работу.
Часть девятая
История с татарином, лошадью и вымогательством (27–28 апреля 1792 года)
В тот же день к Клюге пришёл татарин Исай Сафаров — приказчик томского купца Афанасия Даниловского из Чернореченской юрты. Он рассказал историю, ярко рисующую нравы Сузунского завода.
Клюге купил у Сафарова коня рыжей масти. Три дня назад конь вырвался у работника и убежал вместе с уздечкой. Сафаров стал искать лошадь, и в кабаке узнал от сузунского угольщика Егора Каликина, что тот знает о коне, якобы лошадь поймана и содержится в деревне у какого-то крестьянина (какого именно — Каликин не уточнял). Каликин потребовал «на гривну вина» и обещал, что лошадь через «друга его» скоро вернётся.
Татарин угостил его и привлёк свидетелей капрала Бориса Петушкова, угольщика Дмитрия Головкина и кабацкого целовальника Лаулина, которые всё слышанное засвидетельствовали.
Но Каликин, получив вино, стал требовать ещё «на гривну». Татарин отказал — пока лошадь не будет представлена, платить не за что. Тогда Каликин «учинил запирательство» и заявил, что ничего не говорил, кроме того, что видел рыжую лошадь, бегавшую по улице. И сразу убежал из кабака.
Татарин пошёл жаловаться Слатину. Каликина отыскали, он повторил свои слова, и по подозрению был посажен «под штрафу» (под арест).
На следующий день, 28-го апреля, лошадь была найдена. Её поймали Каинского ведомства крестьянин — выборный и солдатская жена Кряквина, ехавшие из завода в ближний дровосек у речки Каменки. В дровосеке работники и смотрители подтвердили, что лошадь не здешняя, а «конечно из заводу, господская». Коня привели и сдали в управу благочиния.
Сафаров явился за лошадью, но Слатин отказался её отдавать, пока татарин не заплатит рубль Каликину (за то, что тот сидел под стражей!) и 90 копеек тем, кто привёл коня.
Татарин возмутился, так как он уже заплатил тем, кто привёл лошадь 50 копеек, и те «отозвались довольны». Сафаров прямо высказал Слатину: «Хотя он и татарин, да того делать, на что закону нет, не будет.»
Лошадь не отдали. Отвели на заводскую конюшню и пустили возить уголь в плавильню. Несчастное животное продержали на конюшне и в работе «почти сутки» без еды и воды.
Увидев «такую сверхъестественную, не токмо для его, но и для бедной скотины нестерпимую обиду», татарин по совету приятеля сдался и заплатил рубль Каликину, а выборному и женщине добавил ещё 40 копеек.
Но и это не всё. Слатин отобрал у Сафарова временного работника, жившего в Чаусском ведомстве, и выгнал его из завода якобы за отсутствие паспорта. Хотя когда татарин при приезде сообщил об этом работнике Слатину, тот сам приказал его «безвозбранно держать»: работник из доброго дома, не подозрительный человек, живёт недалеко от завода.
Клюге подводит итог. За всё время пребывания татарина в Сузуне у него было отнято подарками, а «иное и силою» вместе с проживанием «с лишком на два рубля девяносто копеек». А напоследок Слатин утеснял Сафарова за то, что тот продал пару лошадей Клюге, а не ему, Слатину. И за то, что татарин ходит в дом к Клюге и отзывается о нём довольным: «Ибо он, Слатин, тех не терпит и за друзей своих не почитает.»
А в заключение Слатин просветил татарина о своём статусе: «Как он есть господин Слатин в Сузунском заводе самовластная особа, и никого не боится, и отчёту не даёт, почему де и волен всё то делать, что ему угодно.»
Клюге замечает: «Чтобы сему можно подлинно верить, в том я с моей стороны не сомневаюсь, понеже и в нынешнее моё трёхгодичное время не упоминая о прежних годах столько подобного было слыхано, видано, по елику и самим терплено, чего не дай более впредь, чтоб было.»
Часть десятая
Письмо Качке от 29 апреля 1792 года
Клюге вновь обращается к Качке, на этот раз с ещё большим отчаянием:
«Верьте, милостивейший государь и отец, нет более способов как по человечеству, равно и по чину моему сносить то, что и колоднику было б несносно. Ежели я подлинно какого гнева и угнетения заслуживаю, сделайте со мною великую милость — позвольте мне оные изъяснить. Но я как пред Богом судом Его страшным, равно и персоною Вашею, отвечаю истинно: не нахожу более средств, как уже жить лучшее — в службе монарха и в обществе.»
Он описывает новые обстоятельства:
1. Вернувшись из командировки по осмотру Меретского перевоза Клюге жестоко простудился в ненастье и слёг. И именно в этот момент со стороны Слатина и Колобового начались новые «озорничества»: солдаты Колобового Домановский с денщиком выломали ограду во дворе Клюге, бросили жерди к дверям конюшни, а живущему у Клюге Усольцову велели разобрать остатки городьбы, якобы это место приказано загородить частоколом для строительства погреба, скотского двора, огорода и хранения дров, телег и сена.
Клюге возражает: такое строительство в тесноте опасно пожаром (искры из трубы соседней кухни могут попасть на сено), вредно для «коммуникации воздуха» (проветривания) и неуместно, поскольку и без того всё завалено навозом и нечистотами.
Попытка переговорить с Колобовым ни к чему не привела, тот лишь сослался на приказ Слатина. А Слатин, не удовольствовавшись этим, ещё и отобрал у Клюге человека «без всякой причины». Клюге просит Качку удовлетворить его нужду в денщике: «Как я и поныне одного денщика имею, и то больного.»
2. Людская кухня при квартире Клюге прошедшей зимой использовалась Слатиным для хранения капусты, огурцов и прочих овощей «не иначе как с ведома моего». После того как овощи были вынесены, изба была оставлена в ужасающем состоянии: «Внутри оной на полу, равно под полом и на верху потолка, человеческим дерьмом почти везде окащено». Нарочно ли или «каким другим плутовским случаем», Клюге оставляет это на рассмотрение начальства.
Мало того, Слатин через плотинного подмастерья Колова приказал забить в доме Клюге некоторые окна и двери горбылями и гвоздями, «дабы тем из его дома блядей и воров удержать». Эти «многократные похабные деяния» наносят оскорбление и бесчестие всему семейству и «данной от монарха чести».
Чтобы привести загаженную избу в порядок, Клюге выпросил у Слатина двух колодников (каторжных работников), которые вместе с каменщиком и плотником чистили и ремонтировали помещение пять дней. Клюге заплатил им из своего кармана 50 копеек. Колодники при этом говорили: «Ежели бы они не колодники были, и десяти рублей на день не взяли» за такую работу.
Когда изба была наконец приведена в порядок, Слатин снова приказал Колову заколотить дверь горбылём и забить гвоздём. Но Клюге этого не допустил «до решения Вашим высокородием».
Часть одиннадцатая
Последнее письмо о денщиках (30 августа 1792 года)
Последний документ в этой подборке датирован 30 августа 1792 года и получен Качкой 4 сентября. Это ответ Клюге на предписание Качки от 20 августа за № 926.
Предписание было суровым. Учитывая побеги и жалобы бывшего при Клюге вместо денщика Кобелева, а также аналогичные проблемы с прежними денщиками, Качка приказал Нижне-Сузунской конторе вовсе отказать Клюге в назначении денщиков. В крайних случаях давать ему закомплектных служителей «с переменою», следя, чтобы они были прилично содержаны. А если и от таких поступят обоснованные жалобы — больше никого не давать, и Клюге должен будет «довольствоваться самому собою». Об этом Клюге был извещён и обязан подпиской.
Клюге подробно оправдывается. За всё время своей офицерской службы он содержал денщиков из рекрутов (в том числе одного из мастерских детей «ленивца Иогуршина из кожевенных учеников»). Обращался с ними по закону, требуя лишь исполнения обязанностей и хорошего поведения. «Доброму человеку нет нужды ни жалоб приносить, ни побегов чинить», — рассуждает Клюге. Но когда денщики поняли, что начальство на их стороне, они стали в его доме «не только прямыми хозяевами, но и командирами».
Особенно досталось от Кобелева. Тот, по словам Клюге, промышлял воровством, «даже не пощадил и дворовую у меня девку неоднократно красть и в замужество отдавать», предавался «блядовству, огурству», совершал побеги, подавал ложные жалобы в Главную команду, длительно симулировал болезни, лежа в лазарете. Притом на одном глазу у Кобелева было бельмо, и Клюге сам его вылечил с согласия денщика, взяв с того обещание впредь жить честно и порядочно. «Тем прекращён был путь ему, Кобелеву, посещать шпиталь», — замечает Клюге.
Все эти плутовства Клюге записаны в его личном реестре. А побои? «Того истинно от меня, кроме по приносимым в команду, и то весьма редким жалобам — не было», утверждает он. Да и жаловался ли когда-нибудь Кобелев непосредственно командующему, Клюге о том «совсем не слыхал».
Клюге просит Качку распорядиться о расследовании. Расспросить тех, кто у него служит, и не лишать его возможности вести домашнее хозяйство: без помощника в доме некому присмотреть за людьми в его отсутствие, отчего и «происходит действительный разврат».
Оригинал перевода
Милостивейший Государь и Отец Гаврила Симонович!
Не иное что меня побудило вашего высокородия милостивейшаго государя и отца утруждать, как самое то неблагополучие от которого не токмо я здесь на месте страдать, но и главное вашего высокородия правление находит себя почти во всякое время в разсуждении протчих вверенных мест, Сузунским заводом отозваться недовольным. Причиною тому не слабость наша, но правителя здешняго красноречивая корыстолюбивая зависть и тихомирная политическая ослушность, вопреки изтекающая; чему оригиналом служат многие Ваши на святости закона, постановленныя узаконения и наставления. Я будучи беспорочной человек, продолжаю государскую службу немалое время, и нахожусь здесь с 1789 года ноября месяца, не заслужа еще поднесь, вместо доброго воздаяния, как единаго угнетения свящею погибелью сопряженнаго. А сие не столько бы жалости достойно, чтобы я один пострадал, но и все мне вверенное по службе Ея Императорскаго Величества, и те науки коим я обучен и пожалован в такой не малой уважения стоющей чин, и прочен за то к воздаянию величайшей монархшей милости полезным человеком: но все то потерять должен ни во что. Также и бедные домашние мои, тут же страдая и претерпеть должны горчайшую жизнь, не упоминая о том времяни что до сего года марта 1-го числа снесено было, но только о таких и частных, кой по сие короткое время произошли, и при сем Вашему Высокоблагородию милостивейшему государю и отцу, по самой сущей справедливости, на особом листе разсмотрение подношу. А я с моей стороны возложенный на меня долг, во всех частях вверенного, не токмо ревностным рачением, но и до последней капли крови исполнить во всякое время, все то что на меня возложено будет в состоянии, лишь бы только от супостатов наших не было выгод своих ради угнетения и гонения, а такое вкоренившее в Сузунском заводе необузданное зло, дотоле вовсе неискоренится, доколе Ваше высокоблагородие не разрешите тот долг, что зависть ненасытная заслуживает. Надеюсь на все ваши неизреченные ко мне отеческие благодеяний, ожидать должен милостиваго защищения, с чем при достодолжном моем высокопочитании пребуду;
Вашего Высокородия,
милостивейшаго государя и отца,
покорнейший и вечно обязанной слуга
Богдан Клюге.
Марта 30-го дня 1792 года
Сузунскаго завода.
______________________________________________________
О производимых без всякой притчины несносных обидах и притеснениях в Сузунском заводе Коллежским Советникам Слатиным с отбытия Главного заводов командира и кавалера Гаврила Симоновича Качке. То есть сего месяца с 1-го числа написано марта в 28 день 1792-го года.
1. По канторе.
Течение письменных производства разпоряжая на дому по собственному произволу один с Канцеляристом Медведевым не призывая меня ни к чему и ни о каком деле со мною не говоря и не советуя, и даже и докладов от меня никаких неприемля, а по камисарству с обер-гиттен-фервальтером Пастуховым продолжая особое келейное дружество, принимая от него всякие доклады и делая вугодность, все то что только хочется чему свидетельствуют по канторе некоторые учененные протоколы.
2. По плавиленному производству и гиттен-штрейберским делам.
Плавки по всем операцыям распоряжая на дому по собственному произволу один с гиттен-мейстером Кирсановым и унтер-шихт-мейстером Белоусовым, не призывая меня ни к чему и ни о каком производстве, что к пользе казеннаго интереса следует, со мною ни о чем не говоря, не советуя, даже и докладов от меня никаких не приемля, а при том в № 3 шпляк-офене во время очиски келейно свою горелую медную посуду сплавляя без всякого порядка и основания.
3. По манетному производству.
Как монетное дело равно и протчия действия даже и определенного офицера огранича от меня независимыми что противо предписания немало ни порядку, ни решпекту не отвечает, притом не входя со мною ни в какие разсуждения, даже и докладов от меня никаких не приемля, а притом из принятой на денежное дело штыковой меди разкавывая марта 2-го числа келейно на собственную посуду листы, а притом без всякаго порядка и основания. При инструментальном же мастерстве делая себе разные поделки без всякаго ж основания и безденежно.
4. По заводскому правлению.
Желая на дому разпоряжения и нипочему иному как по докладам плотиннаго подмастерья Худякова и унтер-шихт-мейстера Романа Кирсанова, а со мною не чиня никакого разсуждения и докладов неприемля, а когда случится по обыкновению о благополучии завода и команды рапортовать говоря про себя слова де богу а в вечернее время когда приказание требуя отвечая прежнее и чем яко пленнику и вытти должно, а после меня призывая унтер-шихт-местера, а иногда и плотиннаго подмастеряя, и советуя с оными потом и исполнить приказывая, о чем я уже известен буду на другой день, когда работы и людей свидетельствую, а в кузнице и меховой фабрике нередко делая разные собственные поделки без всякакого основания и заплаты в казну денег.
5. По соседству.
Годного флигеля потом и в ограде, принадлежащими к моей квартире службами, не токмо лишон совсем удовольствия, но и всяким беззаконным житьем как от хозяина равно и от слуг со всеми домашними моими угнетен, с другова ж флигеля, где ныне жительствует подпорутчик Колобовой, должен я по неимению от той квартиры службами пользоваться, а Колобовой по неимению ж служеб и особаго двора также по притеснению должен и меня притеснять к тому же еще и со всех сторон сеном, дровами и разною мерзительною нечистотою и назмом обвален, отчего ныне в оттепель и зделался згустившей тяжелой воздух, а особливо как еще у Слатина несколько и скота померло, а другие состоят и поныне в болезни, чем паче мне навлечен великой вред и убыток, лишился ныне от скоропостижной неизбежной болезни двух порядочных лошадей ценою 60 рублев, одной коровы в 5 рублев, да еще от тех лошадей и последней денщик Кобелев едва до смерти не затоптан и зубами не загрызен, чем и поднесь болен и в пользовании состоит.
6. А что касается по лаборатории лесных дел, правлению и лазарету, хотя также есть некоторые непохвальные деянии, однако все сносыо и нащет терпения принять можно все.
______________________________________________________
Сие письмо к господину Коллежскому Советнику Слатину послано с унтер шихт мейстером Семеном Кирсановым.
Милостивый Государь Александр Якимович!
Небезизвестно вам и самим, сколько я с семейством и с малым количеством скота, живучи здесь третей год, и будучи безвинен должен от соседства претерпевать как обиды равно и притеснения, чего поистине сказать, едва ль кто другой подобное не токмо в жизни видел, но и слышал, теперь же чуфствую и ту обиду, что поставленной от Вас в квартиру подпорутчик Колобовой, якобы по приказанию вашему отняв у меня часть загороженнаго двора, откуда случившие в том приуготовленные жерди выбросав против дверей конюшны, притом всю случившую как вовремя метенья и мытья полов, равно белья и словом все что в доме такое случается не изключая и человеческое дерьмо, выбрасываются в остальной ко мне двор, притом от неубирания навозу и снегу увеличившись столько воды и грязи, что и проходу не стало, а притом как та вода стекать должна в хлебной анбар, погреб и колясочник, для коих обстоятельств принужденным нашолся ту нечистоту наимовать убирать, а для воды и содержать канал. Небезизвестно ж вам и то, сколько я для исправления двух дворов, конюшен, избы, сеней, одного огорода, и лучшее правду сказать для всей данной мне казенной квартиры в трехгодичное время как трудов равно и денег заплатил не мало; в чем небезизвестно уже и главной Команде, чрез что донеся Вашему высокоблагородию покорнейше прошу меня невиннаго и больнаго и весь дом больных не угнетать и не обидить, а и наче как вам и то самим довольно известно, сколько и вы сами меня почти со всем своим семейством обидить изволите, не упоминая о службе государевой; в том прошу на меня не погневаться, видно приходят уже опять те времена, что выводите человека из терпения, по каковым обстоятельствам должным считаю искать откуда следует своего защищения,
в протчем пребуду Милостивый государь!
вашего высокоблагородия
покорнейший слуга
Богдан Клюге.
Апреля 24-го 1792-го. Сузун
______________________________________________________
После вышеписанного письма происходило,
1. Не прошло времени с получаса пришед ко мне подпорутчик Николай Колобовой, спрашивая меня для чего я оного требовал, коему я отвечал что сего от меня не было, разве кто другой. Потом он же Колобовой другим тоном говорил, что его послал Александр Якимович Слатин для переговору: но о каком на вопрос мой сказал не знаю. На сие Колобовому я повторил, что, может быть, не об ограде ль и в оной перегородке; также и разных от вас приносимых обидах и притеснениях; о чем в прошлое 23 число апреля сего года с вами уже было говорено, не упоминая о прежних деяниях: то есть, от горничной задней трубы у коей имелась большая дыра подле крышку дранишную крытую по бересту, часто времянных игрищах и супретках, по краже у меня с сараю восьми возон сена, также и дров. Хотя в сих последних случаях никто пойман не был, но сомнение полагать было надо, ибо в прошлых годах никогда сего не происходило, да из соседей никто моих и жалоб не слыхал. Также в разном неопрядстве выбрасываем ко мне во двор, которой понуждали меня обихаживать и вывозить вон, что неоднократно и было исполняемо. А вы не усовестясь, и сего числа также меня притеснять начали, то не поситьли обстоятельствам и вывели меня из терпения и принудили писать Командующему Коллежскому советнику Слатину, и теперь переговаривать с вами поздно, а особливо что я человек и со всем домом болен, просил ево Колобоваго чтобы он меня оставил в покое, а делал бы то что ему угодно. Но когда Колобовой неусовестясь старался в пользу свою мне представлять и другие сузунские неудовольствия, отвечал я ему, что мне и до того дела нет; а правду сказать, что вы, господа Колобовой, будучи одинаковой человек с супругою и одним денщиком, и уже имели добрую обывательскую квартиру, где б верно не удалось вам ни меня утесняемаго обидить, ни себе притеснение производить; откуда Колобовой начав возвышаться чином верную и усердною службою; причем объявя еще Приказ господина Коллежского Советника Слатина, чтоб живущаго у меня на уволке четвертой день, вместо денщика Мостолыгина закомплетнаго служителя Усольцова, к нему Слатину прислать, коему я объявя, что может быть другова человека, коего велено возвратить, того уже я по приказанию ж его же господина Слатина возвратил; о чем есть его господина Слатина записка, а ежели подлинно так что Усольцова требовал, то теперь в доме его нет а отпущен обедать; после чего Колобовой представляя, что он патентованная особа, и чувствуя такие в сузуне притесняемые обиды, кои ево выводят из терпения; на что я ему повторил, чтобы он мне сих слов более не говорил, и оставил бы меня в покое, и откуда пришол туда же бы и пошол; к чему Колобовой употребя и более прицепок; якобы как снарядно и для того только пришол, чтобы доказать себя как меня невиннаго огорчать; чем вывел из терпения и понудил наперво надпомнить в службе государевой ту честность, коей он в ту не при мне возвышается. 1. Что сего года под ыменем казенной фузей, отдал в денежной двор свою собственную с негодным замком в поправку; в чем чрез объявление инструментальнаго мастера Сабельникова, и якорнаго подмастерья Бабушкина мною был обиечон, [: о сем плутовстве я намерен был в Сузунскую кантору рапортовать, но колледжской советник Слатин, может быть для своих выгод, в том удержал и вину ево в ту не пустил, но в журнале о впуске и выпуске содержимом монетном дворе такое происхождение мною записано, :] 2. В ночи из плавиленнога сарая, украв для дела собственных дрожок казенной лес, и чрез караул с унтер-офицером Тузиковым, за капрала солдатом Прасоловым и часовыми выпустил из крепости, в чем пойман унтер-щихт-мейстером Белоусовым, в кое время и мне случившему в присудствии в канторе дано знать, потом и Колледскому советнику Слатину которой сам все то воровство и заарестовал. Видев вы свою неудачу, не в сию же горницу вы Колобой ко мне приходя валяясь в ногах просил защищения и называл сам себя погибшим вором; о чем и производилось по канторе дело. 3. У мастероваго Паутова отняв стог в тритцать копен сена, что случилось мне же чинить разбирательство, тогда не вы ль остались под отчетом; более Колобовой не дав мне говорить, называя и меня якобы тоже вор, о чем де и в журнале у ево записано; Но как сего вечно не бывало и я моей монарххине служу верно, в чем все Команды где я только служил, до последняго рядоваго засвидетельствуют, что того не бывало. За великую обиду себе поставил, чтоб во болезни моей с таким вором негодным и бешаным человеком дела более не иметь, а особливо, как он Колобовой и вышед из благопристойности, опасаясь дабы он и более не причинил вреда, приказал я ему вон из квартиры убираться: но как он и сего не слушая, принужденным уже тогда нашолся строжайше ему объявить, дабы вышол вон, при которых обстоятельствах с угрозами, яко бешаной чрез все покои побежал, и что более говорил неизвестнр, во время сего у меня был и нарочно для такого Сварного дела мною задоржен унтер-шихт-мейстер Зотик Панов.
2. Как только пред симь церемония кончалась, пришед ко мне солдат Данила Пьянов, объявя что Коллежской советник Слатин прислал и требовал закомплетнаго служителя Усольцова, чтоб к нему представить немедленно, коему объявлено, что он отпущен в квартиру обедать, а когда ко мне явится послать непремину, с чем солдат и ушел, а причем еще у меня случился и унтер-шехт-мейстер Зотик Панов. После сего втораго деяния, чрез полчаса что было по полудни в половине перваго часа, пришед закомплетной служитель Усольцов в ограду, и проходя с великою поспешностию прямо в избу, остановя я онага чрез повеску в окно, говоря ему при том, как он сегодня отменно скоро отобедал, отвечал мне на то, что от Коллежского советника Слатина повещон, и велено ему итти немедленно в заводскую работу, коему хотя от меня до выправки обстоятельств и было запрещено, дабы без уведомления моего не ходил: но он из огурства и поводу от своего вышняго начальника, а особливо как и рекрут и служит не более году, законов почти не слыхал и не знает, взяв свой войлок и шубу, как неки необузданный зверь как из избы равна и из ограды бежал; в чем все и домашние подивились.
Видевши я такие противные обстоятельства, решился и другим письмом господина Коллежскаго Советника Слатина трудить.
______________________________________________________
Милостивый государь Александр Якимович!
Извините, милостивейшей государь великодушно, что я по случившей со мною болезни, не в силах персонально изъяснить паки вам, и в другой раз, о наносимой мне без всякой притчины обиды, и несносном огорчении. Уволить изволили вы мне из новобраных рекрут закомплетнаго служителя Усольцова, пробывшаго у меня не более четырех суток, а не иначе как вместо бывшаго в денщиках закомплетнаго ж служителя Мосталыгина, довольно известнаго как в главной команде равно живущаго у меня во услугах, и здесь в плавиленных [: называемых тяжкими :] работах, плута и самого непохвальнаго поведения человека, а вместо онаго от главной Команды в денщики я поныне никого не получал; а по прозьбе моей к особое Вашей уверен, что главному Командиру докладывали и милость учинить обещана: но я оного в самом деле и поныне лишаюсь, а довольствуюсь по милости Вашей из здешних служителей; о чем рапортами и главной Команде одается сведение, и сии люди мне не столько для подобающих домашних услуг, как токмо для единаго охранения казеннаго дому больных жены, детей и денщика Кобелева служат, которые а особливо посленей, позвольте сказать справедливость, не чрез Ваших ли служанок и слуг заразился болезнию почти неисходную из шпиталя; в чем будьте великодушны за что вы меня заслужонаго и невиннаго человека, — не стыдно что сказать, верного своего помошника и нелицемернаго друга, коим вы не токмо в службе казенной и в общественном житье, как и елейно равно и во всенародно благодарным отзывались, а ныне вздумали без пиртчины угнетать, побойтесь бога, писано бо есть; ибо вопиющей грех на небо, из чего извольте милостиво разсудить, какая бы была притчина вышепомянутаго Усольцова, а особливо когда подоспело истрадное время от меня безсовестным и с обоих сторон противнымпостановлению божию и государеву обстоятельствам отобрать, и ежели бы вам так угодно было со мною поступать, не обнадеживать бы и прежде верным словом, я надеясь на добрые мои дела, конечно б милостию главноаго командира, давно бы денщиком удовольствован. В чем покорно прошу успокоить себя и меня, и в нужде человеком не оставить. За которое и пребуду Вам милостивейшему государю покорной и обязанной слуга
Богдан Клюге.
Апреля 24-го 1792 года.
Сузун.
______________________________________________________
Письмо от господина Коллежского советника Слатина;
получено чрез солдата Пьянова апреля в 24-й день по полудни в 7-м часу 1792 года, после посланнаго от меня втораго письма, помянутой же солдат по подаче сего письма ожидал от меня ответу; а наконец и требовал: коему на то и сказано было, чтобы господину Колежскому советнику Слатину объявить нижайшей поклон и благодарение за ево оказанные милости.
Копия
Государь мой Богдан Иванович
На письмо твое в ответ служу сим ковчег собрания, злом труба рыгающая адских скверностей, представь деяниям своим зерцало совести твоей, ежели оная в тебе еще скрывается. Вспомни нарушительность данной тобой присяги пред олтарем, что обещался с женой жить в законе, любить, почитать, защищать, помогать и отывращать добронравием, но сей завет постановления святых слов опрокинул, да и по жалобам многим доходимым постановленным властям заклицаний помрекаешь убивство безвинных душ. Не впомянешь не сия ли кровь вопиет владыки и не за то ли терзается ныне, где б не определен был по службе — у всех опостылел. Даю твоей беспутной и развратной голове незамечания, не говоря о себе каковым ты письмом ко мне относился сего дня, за то что с приезда в здешней завод до жены твоей содержал столом обеденным и вечерным, во всех прозбах делал вспоможение и поднес творю. Но за все то вздумал угрозами стращать. О! Неблагодарной человек и тиран. Тиранствия я никогда против присяги нарушениев не делал, в чем бог сохранил меня по службе тритцать один год, прошу и молю его творца о сохрании впредь. За сим не оставил подпорутчика посланнаго от меня Колобоваго сквернословною матерной бранью ругать, и суля дубиной выгнать. Где ты такия правы нашол. А сими поступками обнаруживается твое сумосходие, каковым монархиня определила дом смирения. Не убыни и ты.
Одумайся разврату, Строитель, предстань пред судию страшнаго, исповедуй грех и проси прощения. Да поможет тебе душевно и телесно пожить, в мире быть беспорочну, скромну, человеколюбиву, и поставленным властям повиновенну, а не служить адской фурии и волю ее творить, чем, как в сем и в будущем вец погибнешь и за неисполнение заповедей в тар тарар пожрен будешь.
Гур мой вашего высокоблагородия охотной слуга Александр Слатин.
Апреля 24 дня 1792 года.
______________________________________________________
По сем письме еще дошло до меня сведение
Во 25 дне апреля, как чрез домашних моих равно и посторонних людей я извещон, что прошедшей ночи господин Коллежской советник Слатин, содержа в своем во дворе бекет, единственно для того, якобы я ево с семейством убить снаредился, и все то строение в котором он жительствует до пеплу сожечь; почему якобы и протчие ночи с осторожностию ж производить хотел. А с чего такую дею господин Слатин взял не знаю.
По сем сведениям апреля в 27 день от денщика Кобелева объявлено.
Будучи он Кобелев на реке, призвав его господин Коллежской советник Слатин ко крыльцу, требовал от него сведения. 1. Что де Богдан Иванович делает, и не пишет ли чего, на что денщик отвечал, что как он будучи болен, и в горнице живет один, а я де стараясь в нужде в его то в доме делать как должно, того о упражнении ево знать не могу. 2. Потом паки Колежской советник Слатин повторил со убеждением ласкательства, пожалуйста де братец скажи правду, на что денщик отвечал, что истинно сударь не знаю. 3. За сим Коллежеской советник Слатин сказал денщику, что он находящаго в доме моем, при обучении детей Русской грамоте школьника Орлова возьмет прочь, и на сей неделе пошлет в Змеевской рудник в работу.
______________________________________________________
Того же числа по сем объявлении паки объявления.
Пришед ко мне в квартиру Томскаго города Чернореченской юрты татарин и прикащик того ж города купца Афанасия Даниловскаго Исай Сафаров, объявя что сторгованной мною от него другой конь шерстью рыжей, и пред сим за трои сутки с водапою от работника вырвавшей и вырвавшей и с уздою, известясь чрез здешяего Сузунскаго завода угольщика Егора Каликина, что он о сей лошади известен, якобы она поймана и содержится в деревне у крестьянина, но у какого крестьянина, того не объясняя. И как сия разведка от татарина произведена была в кабаке, требовал помянутой Каликин на гривну вина; почему де и лошадь чрез друга ево: но какова не упоминая ж, в скором времяни возвратится, что татарин исполня и с случившим в том кабаке капралу Борису Петушкову, угольщику Дмитрию Головкину, и питейных дел целовальнику Лаулину известил, кои все слышанное и засвидетельствовали. По сем произхождении Каликин, паки начав от татарина на гривну вина требовать, то тогда татарин от удовольствия отказал, доколь лошадь представлена не будет, по каковом неудовольствии Каликин учиня запирательство, якобы он кроме о бежавшей по улице рыжей лошади ничего не говорил, а потом из кабаку и бежал, с чем татарин пошед к Колежскому советнику Слатину требовал от него удовольствия; почему Каликин отыскан и те же по разбирательству слова повторил, как и пред побегом из кабаку, по какому сомнению а паче, что кроме хозяина оказалось и трое свидетелей, посажен он под страфу, а на другой день, то есть 28 числа татарин Сафаров явясь ко мне также объявил, что отошедшая его лошадь чрез Каинскаго ведомства крестьянина выборнаго, и солдата Кряквина жену, едучи они из Сузунскаго завода в ближней дровосек, что при речке Каменке, и с уздою поймали, и по приезде в дровосеке объявя, где чрез работных и смотрителей засвидетельствована, что сия лошадь не здешняя, а, конечно, из заводу господская, почему оную приведя и представили управе благочиния, куда и он Сафаров по извещению их явясь требовал возвращения, но и на че ему от Колежскаго советника Слатина отдавано не было, доколь он Каликину за то, что под стражею содержан был рубль денег не заплатит, а тем кои лошадь привели девяносто копеек, татарин тем, кои лошадь привели, и прежде еще производимаго господином Слатиным принуждения, заплатил пятьдесят копеек, с чем те и отозвались довольны, выговорясь ему Слатину что он хотя и татарин, да того делать на что закону нет не будет; почему-то лошадь ему не отдана а отведена на заводскую конюшну, для употребления к воскам приуготовляемаго в плавилку угля, какова лошадь без пищи и пития на конюшне и в работе проморена почти сутки, видевши татарин такую сверхъестественную не токмо для ево, но и для бедной скотины нестерпимую обиду, решился по совету приятеля рубль денег в сходство приказания Каликину отдать, а выборному и женщине 40 копеек отозвавшись не отдал. Не усовесясь и господин Коллежской советник Слатин, взяв еще от помянутаго татарина временнаго работника, и живущаго в Чауском ведомстве отобрав и выгнал из заводу, а притчиною тому якобы зачем у него пашпорту нет, а когда тот татарин по приезде ему Слатину о сем объявлял, он же приказывал безвозбранно держать, понеже работник из добраго дому да и неподозрительной человек, и жительствует от Сузунскаго завода не в дальном разстоянии, и во все сие проволочное время, как ему Коллежскому советнику Слатину, равно и его супруге и сыну кое в подарок, а иное и силою отнимано было и с проживом, с лишком на два рубли девяносто копеек, а наконец утеснял того татарина и за то, для чего он мне пару лошадей продал, а не ему Слатину; также и за то для чего он мною отзывается довольным и ходить ко мне в дом, ибо он Слатин тех не терпит и за другов своих не почитает. А впротчем додавая татарину и то сведение, как он есть господин Слатин, в Сузунском заводе самовластная особа и никого не боится и отчету не дает, почему де и волен все то делать, что ему угодно; а чтобы сему можно подлинно верить, в том я с моей стороны не сомневаюсь, понеже и в нынешнее мое трехгодичное время [: не упоминая о прежних годах:] столько пододнаго было слыхано, видано по Елику и самим терплено, чего не дай более впредь, чтоб было.
Богдан Клюге.
______________________________________________________
Подано 29 апреля
Милостивейшей Государь и Отец Гаврило Симонович!
Извините меня великодушно милосердой Отец, что в крайней и необходимой моей в Сузунском заводе угнетаемой жизни, паки понужденным нашолся искать Вашего отеческаго защищения. Верьте милостивейшей государь и отец, нет более способов как по человечеству равно и по чину моему сносить то, что и колоднику было несносно. Ежели я подлинно какого гнева и угнетения заслуживаю, зделайте со мною великую милость, позвольте мне оные изъяснить: но я как пред богом судом ево страстным равно и персоною Вашею отвечаю истинно, не нахожу более средств как уже жить лутчее в службе монарха и в обществе, а неумолиные прицепки и угнетения до того меня доводят, что я не в силах более здесь под игом как монархшую службу сносить, равно и с семейством моим быть, и что Вам благодетелю и отцу угодно, в том от бога и государя вверена Вам власть, помилуйте меня и домашних моих, ей ей горькие слезы понудили и Вам так писать. Обстоятельства же мои те.
1. Будучи я на сих днях во командировке за обозрением и свидетельством Меретскаго перевоза, что было в ненастливое время, от чего жестоко простудясь и зделался больным, с чем в квартиру прибыл, и будучи в пользовании как со стороны Командующаго господина Коллежскаго Советника Слатина, равно и подпорутчика Колобоваго, на разные маниры по соседству начаты мне делать чрез солдат живущаго у Колобоваго Домановскаго с денщиком, а протчие из караулов или свободные от роты того не знаю, озорничества в данном мне дворе ограду выломав, и бросая жерди прямо к дверям конюшенным где содержится скот, и живущим у меня на уволке вместо денщика закомплектным служителем Усольцовым повелевая, чтоб и достал городьба выломана и убрана была, ибо де сие место приказано загородить честоколом, для построения погреба, скотскаго двора, огорода для произведения овощей, содержания дров, дрожек, горовых саней, телег и протчаго, также и сена, каковые неизвестные случаи понудили меня с подпорутчиком Колобовым свидеться, и как он не дав мне о таком самовольном строении [: которое по многим запрещениям не токмо противно порядку, но от двора, которой примкнут к кухне, принадлежащей для жительствует господин Миллер, от произшедших из трубы искр близколежащего сена, легко может произойти и пожарной случа; также для коммуниции воздуха по тесноте строения, а паче как и везде назмом и разною мерзостию унавожено быть такому строению в тесноте невместно :] обстоятельнаго сведения, как токмо упоминая, что ему от Коллежскаго Советника Слатина сие место дано, и то делать велено; почему я как не имев способнаго человека, о сем с господином Слатиным справится, решился уведомить его чрез письмо, и какие итого далее деянии произошли обо всем в подробностях Вашему высокородию при сем на особой бумаге на разсмотрение подношу. А притом не усовестясь, господин Коллежской Советник Слатин, и человека у меня без всякой притчины отнял; в чем также Вашего высокородия милостивейшаго Государя и отца всеусердно прошу, как я и поныне одного денщика имею, и то больнаго, не оставит своею высокою милостию в крайней моей нужде наградить оным; за которое непремину ревностною и усердною службою заслужить оказанную Вами милость; а тем вы меня пачее защитите, когда я буду иметь пристойное число помошников, не будет мне нужды искать милости и от строителей несщастия.
2. Кухня людская в которой прошедшей зимой от господина Коллежскаго Советника Слатина, содержаны были капуста, огурцы и протчие овощи, и не иначе как со сведения моего, по выдержании ж из оной оставя ту избу необихоженною, и за всем тем нарочно ль или каким другим плутовским случаем, как внутри оной на полу, равно под полом и на верху потолка, человеческим дерьмом почти везде окащено, не усовестясь тем господин Коллежской советник Слатин, чрез плотиного подмастерья Колова, повелевая у меня некоторые окна и двери горбинами и гвоздем заколачивать, дабы тем из его дома блядей и воров удержать, что также по многократным похабным деяниям всему моему семейству и данной от монарха чести наводится немалое оскорбление и бесчестие, а дабы изба не осталась в таком мерзком порядке, выпросив я у ево господина Коллежскаго Советника Слатина колодников два человека, кои опричь каменщика и плотника обиходили оную в пять дней, за что я от себя заплатил пятьдесят копеек, но колодники точно те слова говорили, ежели бы они не колодники были и десяти рублев на день не взяли, и когда таким образом я избу обиходя и привел в порядок, [: кроме стеклянных окончин :] то паки Коллежской Советник Слатин, приказал плотинному подмастерью Колову двери упереть горбиною и прибить гвоздем, но мною до решения Вашим высокородием того делать не дано. Впротчем при достодолжном моем высокопочитении и преданности пребуду,
Вашего высокородия, милостивейшаго государя и отца! Покорнейший и вечно обязанной слуга Богдан Клюге.
Апреля 25-го 1792 года Сузунскаго завода.
______________________________________________________
Получено 4 сентября
Милостивейшей государь Гаврило Симонович!
Повелением Ваше высокородие от 20-го августа сего года под № 926 Нижносузунской канторе предписать соизволили, по случаю бывшаго при мне замденщика закомплектного служителя Кобелева, учененных от него в главную команду побегов, и приносимых жалоб; соображая к тому также побеги и жалобы прежде бывших денщиков; от определения оных и дачи мне в денщики отказать приказано, а когда в крайних надобностях потребны будут люди, тогда из закомплектных служителей по прозьбам моим давать с переменою, наблюдая при том чтоб содержаны и жалованьем удовольствованы были порядочно; а ежели из таковых в команду представят жалобы, и по изследованию окажется их прозьба справедлива, отреша их и впредь ко услугам более никого не давать, а довольствоваться самому собою, о чем мне объявя и обязав подпискою. Соображая я сии обстоятельства, за долг поставляя Вашему высокородию яко покровителю изъяснить, сначала произхождения моего в офицерских, и в ныне находящем чину, всех денщиков кои даваны были из рекрут [: в том числе один из мастерских детей, из кожевенных учеников ленивец Иогуршин :] содержал и учил я оных на основании законного постановления, и ничего с них кроме должности и добраго поведения не взыскивал, следовательно в разсуждении сих обстоятельств, доброму человеку нет нужды, как жалоб приносить так и побегов чинить; а когда оные с командной стороны заметили некоторую в их пользу выгоду, зделались в доме моем не только прямыми хозяевами, но и командирами; чему особливо примером служит Кобелев, которой во все то время как у меня за денщика был, кроме воровства даже не пощадил и дворовую у меня девку неоднократно красть и в замужество отдавать, блядовства, огурства, побегов, разных ябед, свар, угроз командующим, ложных в главную команду прозьб, долговремянным бытием разными притворными болезнями в шпиталях; также и других времянных прислужников не оставлял неоднократно и тому же плутовству склонять, а будучи в притворных болезнях на одном глазу уже имел совершенное бельмо, кое я сам по согласию ево Кобелева, и что он за то со мною и со всеми домашними обещался жить и служить честно и порядочно, в короткое время совершенно ево выползовал, и тем прекращен был путь ему Кобелеву посещать шпиталь, каковые ево плутовства в содержимом мною списке все обстоятельно и верно значатся, а что касается донасимых от меня ему обид, тяжеских побои, а особливо подтверждения вашего высокородия, того истинно от меня кроме по приносимым в команду, и то весьма редким жалобам не было, да и с ево Кобелева стороны были ли когда командующему жалобы, я савсем не слыхал, по каковым обстоятельствам и будучи я безвинен, в чем со стороны моей и многих людей свидетелями представить имею, толь отменного вашего высокородия гнева, соображая к тому что я понести был должен невинно ж за Мостолыгина и Холдина, по совершенной справедливости уверить имею не заслуживаю; в чем покорнейше прошу меня извинить, и ежели я подлинно со случаю и совершеным плутом, заслуживаю быть судим, повелеть милостию своею изследовать протчими бывающими у меня прислужниками; но что касается от недостатка в моем доме таковых смотрителей, кто бы в небытность мою с людей настоящее по званию дело требовать, то сие подлинно есть, и от сего случаю происходит действительной разврат, в том оставляю на милостивое ваше разсмотрение и великодушие, а я с моей стороны как пред богом и судом ево страшным уверить могу, не знаю уже средств как жить в доме, каковые обстоятельства всепокорнейше прошу разсмотреть, и в разсуждении моей невинности от произношения, как в службе равно и в благородном обществе безчестной славы, в разсуждении безпорочной моей службы защитить, а по званию моему как я есть ординарной человек, и не имев никого из служителей в том претерпеваю крайную нужду, не оставить милостивейшим удовольствием; впротчем припоручая себя в милостивейшее ваше покровительство, и при достодолжном моем высокопочитании пребуду.
вашего высокородия, милостивейшаго государя!
Покорнейший и обязанной слуга
Богдана Клюге.
Август 30-го дня 1792 года.
Сузун.
Составитель: Татьяна Федюкина